На кухне у Максима ещё стояли банки из-под краски, у стены — стремянка: та самая стена наконец высохла. Алина привезла салат в судочке, он открыл белое, которое держал «на случай повода», зажёг кривоватую свечу — с позапрошлого Нового года, из тех, что покупают к празднику, а зажигают года через два. Выпили за стену. Слово «помолвлены» Алина весь вечер пробовала про себя на вкус — проверяла, не приснилось ли.

А потом она сказала вслух то, что оба знали и не называли: обсуждают они вообще всё, кроме одного. И они пока не пара. Помолвленные друзья: семь лет знакомы, три недели как помолвлены — и ни разу ничего.

— Двадцать три дня. Я считал.

Он сказал это, развернувшись к ней всем корпусом. До этого сидел вполоборота, как сидят за едой. У каждого за спиной по закрытой двери. Чего бы, кажется, тянуть. Просто у взрослых преград больше, чем у восемнадцатилетних. Каждый ждал, когда станет не страшно. Раз уж заговорили — Алина решила договорить.

— Не люблю, когда со мной как с фарфоровой. Уточняют на каждом шагу, будто я вот-вот разобьюсь. — Она посмотрела ему в глаза, впервые за вечер не отводя взгляда. — А нравится мне, когда берут. Уверенно. Можно жёстко.

Максим кивнул. И поставил внутри пометку на полях. Не возражение — просто пометку. Мужчина, который полгода назад решил, что спрашивать — не позор, только что услышал просьбу не спрашивать.

— А мне нравится не в постели, — ответил он не сразу. — Неожиданные места. Когда никто не готовился.

— Например?

— Кухня, где мы сидим, вполне годится.

После этого оба смотрели в салат.

Дачу вспомнил он. Оказалось, оба помнят тот Новый год одинаково подробно: миску с оливье, столкнувшиеся руки, Настю, историю про Женю. Алина призналась, что полночи жалела, что руку убрала. Максим сказал, что у него были причины выбрать именно ту историю.

И замолчал. За семь лет она научилась отличать, когда он молчит от лени, а когда закрывает дверь. Он подлил ей вина, не спрашивая. Бутылка ушла ровно наполовину.

Его дверь мы откроем позже. Сначала — её, тем более что она открыла сама.

— История долгая, — вздохнула Алина.

И вот тут вы ждёте чего-нибудь погорячее: измену, скандал, чужие трусы в машине. Не дождётесь. Всё куда обыкновеннее. И от этого не менее больно.

Ей было шестнадцать, и она не знала, что должна чувствовать.

Мальчика звали Дима, он был на два года старше. Всё случилось у него дома, пока родители были на даче — она запомнила больше обстановку, чем сам момент: белый тюль в мелкий цветочек, гул холодильника, неловкое раздевание, точно по инструкции, которую никто не подписал. Было в меру больно и в меру волнительно. Желание тогда ещё было простым и ничем не отравленным.

Дальше пришли ухажёры — и вместе с ними осторожность, год от года всё плотнее. Мама у Алины была из тех женщин, что просчитывают риски на два шага вперёд. Желая дочери только добра, она внушила ей страх перед ВИЧ. Страх остался на годы. Алина стала девушкой, которая просит справки раньше, чем разденется. Один мужчина обиделся на такую просьбу — она молча оделась и вызвала такси.

— Правильно сделала, — сказал Максим.

— Тогда мне так не казалось. Тогда мне казалось, что я чокнутая.

Осторожность жила не только в голове — тело подводило само. После почти каждого раза начинался цистит, и в какой-то момент она наконец пошла разбираться, а не просто пить антибиотик по накатанной. Алина лежала в кресле, уставившись на плакат со строением матки — единственное развлечение на весь кабинет. Гинекологиня — молодая, до смешного спокойная — задавала вопросы, на которые обычно отвечают одним словом.

— После близости сразу бежишь в душ?

— Бегу, — сказала Алина. — Чем быстрее, тем меньше стыда.

— Стыда за что?

— За то, что вообще было.

Врач не прокомментировала. Кивнула — видно, слышала это не в первый раз. И это помогло больше, чем если бы удивилась.

— Антибиотик пропьёшь, это понятно. — Она стянула перчатки. — А заодно подумай, откуда спешка. Тело реагирует не только на бактерии. Оно реагирует и на то, что ты сама себе разрешаешь, а что нет.

Две недели Алина носила эту фразу с собой, как камешек в кармане, — то забывала, то нащупывала снова.

Максим переставил бокал на её сторону стола. Чтобы не тянуться. Никто из них не сказал об этом ни слова.

Но дело было не только в теле. Она хотела — искренне. Но в самый момент включалось другое: скорее бы это закончилось. Она считала минуты, а не ощущения. Оргазм оставался городской легендой — бывает у других, не у неё. Она не знала, куда смотреть внутри себя, за какую нить тянуть, и не понимала, как люди умудряются наслаждаться сексом подолгу, а не ждать финала.

Хуже всего было с фантазиями. Придёт яркая картина — и тут же стыд: нормальные женщины о таком не думают. Она гасила их сразу. Внутри жила другая женщина — смелая, знающая, чего хочет. Алина ловила её отголоски — в случайной мысли, в теле, которое хотело того, что разум тут же запрещал, — но познакомиться с ней не получалось. Слишком много страха, слишком много лет самоконтроля вместо того, чтобы слушать себя.

Всё переломила книга — «Сексуальный интеллект», купленная от скуки. Там было ровно про неё: зажатость живёт в голове, тело — честное зеркало. Она начала разрешать себе — по чуть-чуть. Фантазировать без суда. Хотеть без «а вдруг я ненормальная». Не считать минуты, а быть в них.

Цистит стал случаться реже, потом пропал совсем. Фантазии, которых она стыдилась годами, она наконец перестала гасить.

Свеча дошла до середины. А потом она вышла замуж.

Первые полтора года всё было хорошо ровно настолько, чтобы не задавать вопросов. Потом муж стал приходить с работы и сразу надевать наушники. Сначала из квартиры ушли разговоры, следом всё остальное. Словно отключили горячую воду, и все привыкли мыться холодной.

Она пробовала говорить. «Я устал, потом» — и на этом всё. Один раз попробовала не говорить, а показать: вышла из ванной в том, что покупала не для сна. Он поднял глаза от телефона и сказал: «Ты чего, простудишься».

Больше она не пробовала.

Максим поставил бокал. Осторожно, чтобы не звякнуло.

Обиднее всего было не то, что её не хотели. А то, что она впервые в жизни разрешила себе хотеть сама — и хотеть стало некому. Женщина внутри неё наконец вышла на свободу и обнаружила, что снаружи никого нет.

После развода то, что она годами только разрешала себе думать, она начала воплощать.

— В смысле — воплощать? — спросил он.

— Именно так, как ты подумал.

— И?

— И как-нибудь в другой раз.

Она сказала это ровно, не покраснев. Но салат в этот момент потребовал её внимания.

— Принято, — сказал Максим.

К тому марту, когда она написала «Как ты?», у неё были развод, семь лет дружбы с Максимом и одна вещь, которую она про себя знала точно: обратно она уже не свернёт. Оставалось найти того, с кем этой свободой можно поделиться без страха.

Искать, как выяснилось, было не нужно.

Она договорила и замолчала. Максим тоже молчал — не потому что не знал, что сказать, а потому что не хотел сказать неправильное. Салат стоял почти нетронутый с середины разговора и подсох по краям.

— Слушай, — сказал он наконец. — А ты сейчас как? Нормально всё это рассказывать было?

— Нормально. — Она подумала. — Даже неожиданно нормально.

Заметьте: он спросил про неё.

О себе он не сказал ни слова — ни тогда, ни, скажем сразу, до конца этого вечера. Не из скрытности. Просто у мужчины, который двадцать минут слушал, как женщина считала минуты вместо ощущений, был свой счёт. Предъявлять его сейчас значило перебить.

Так что дальше — то, чего он ей не сказал.

Ему было двадцать семь, и он третий раз за месяц лежал и смотрел в потолок, пока рядом делали вид, что спят.

— Всё нормально, — сказала Ира в темноту. — Правда. Ты просто устал.

— Устал, — согласился он.

Он не устал. Он весь день просидел в офисе, вечером сходил в зал и по дороге домой донёс два пакета — тело работало как положено везде, кроме одного-единственного места. Ира повернулась к нему, положила ладонь ему на грудь. Тёплую, спокойную, без единого упрёка.

Лучше бы упрекнула.

С упрёком было бы что делать: поругаться, объясниться, довести до крика и там как-нибудь помириться. А с этой ладонью делать было нечего.

— Может, всё-таки к врачу? — сказала она.

— Схожу.

Он не пошёл. Он и так уже знал всё, что можно узнать в три часа ночи, отвернувшись к стене.

Раньше ведь работало. В восемнадцать — с девушкой, заканчивавшей институт: быстро, неловко, стыдно вспоминать, но классно было не от процесса, а от того, что порог наконец позади. Потом студенческие годы, разное — на одну ночь, по полгода, под алкоголь и на трезвую голову. Секс не был для него смыслом жизни, но и в конце списка не стоял. Просто ещё одна часть себя, которая делает что должна и внимания к себе не требует.

А потом эта часть перестала делать что должна — и внимания стала требовать столько, что на остальное уже не хватало. Дело было не в Ире, и это пугало сильнее всего. Претензий к ней не было ни одной. Значит, дело было в нём.

Стыдно было не от того, что не хочется. Стыдно было врать.

Он врал ей — про усталость, про работу, про какую-то несуществующую спину. Врал себе — старательнее всего. Проверял себя на этой мысли, как проверяют языком больной зуб: ну как, ещё болит? Болело каждый раз.

Алина в это время ковыряла вилкой оливку и ждала, когда он что-нибудь скажет. Он молчал уже минуту.

И врал Косте. Костя дружил с ним с третьего курса — добрый, шумный, безобидный. Шутка у него была одна на все случаи. В баре, примерно на третьем бокале, Костя разворачивался к нему и говорил: «Ну вы-то, конечно, каждый день. Молодые же ещё». Он говорил это ровно с тем выражением, с каким спрашивают про погоду.

Максим делал лицо и отвечал что-то в тон. А потом полдороги домой прокручивал, убедительно ли получилось.

Костя, разумеется, был ни при чём. Костя просто произносил вслух то, что Максим и без него знал лет с пятнадцати — с того ужина, где отец, подливая гостю, обронил про какого-то общего знакомого: «Ну а какой он мужик после этого». Что именно было «после этого», пятнадцатилетний Максим не разобрал. Интонацию разобрал полностью.

Мужчина должен хотеть. А если не хочет — значит, с ним что-то не так.

Сорвался он в конце октября. Поехал в зал среди недели, один, чтобы куда-то деть вечер. Полез на трассу, которую не мог закрыть с весны. Сорвался на предпоследнем зацепе, повис на верёвке, качнулся, стукнулся плечом о стену.

— Нормально, — сказал снизу незнакомый парень, страховавший его. — Давай ещё раз.

Он полез ещё раз. И ещё. За вечер он сорвался с этой трассы раз восемь и не закрыл её.

Домой он шёл пешком, хотя было далеко. В зале срыв ничего не значил. Срыв там — часть маршрута, за него не выгоняют из мужчин. В зале ему десять лет подряд разрешалось не мочь.

А в одном-единственном месте не разрешалось ни разу.

Он не стал додумывать эту мысль на улице. Додумал дома, сидя на кухне в куртке. И впервые назвал то, что запрещал себе формулировать. Дело было не в теле. Дело было в планке, которую он сам себе поставил и каждый вечер сам же не брал.

А в начале ноября сказал Ире, что им надо расстаться. Не потому что разлюбил. Потому что тащить дальше, играя роль, было нечестно перед обоими.

Через полтора месяца был тот самый Новый год на даче. Ладонь Алины под его рукой ощущалась не так, как у подруги. Что-то дёрнулось внутри — и он испугался этого сильнее, чем самого прикосновения. Он всё ещё разбирался с собой и меньше всего хотел притащить эту неразбериху в единственную дружбу, которая не требовала от него быть на высоте.

И тут в кухню заглянула Настя.

«Сколько лет вместе тусуетесь — может, хватит динамить друг друга?» — и ушла, довольная собой, не дожидаясь ответа. Пять секунд, чужая шутка, ни капли злого умысла.

Эти пять секунд его спасли. Теперь не нужно было ни отдёргивать руку, ни объясняться, ни делать вид, что ничего не происходит: вопрос задали вслух, и на него полагалось что-то ответить. Он и ответил — историей про Женю. Каждое слово в ней было правдой, и вся она целиком была тем самым «нет», которое он не решился бы сказать прямо.

Он не соврал ни в чём. Просто выбрал ту правду, которая закрывала дверь.

Тут придётся ненадолго вернуться на кухню. Пока Максим всего этого не говорил, вечер шёл. Свеча догорела до огарка. Алина встала — сказала, что хочет воды.

И ровно в эту секунду Максим потянулся к её руке.

Не успел. Она уже поднялась, отвернулась к раковине, включила кран. Рука дошла до края стола, легла на скатерть и осталась там — с той непринуждённостью, с какой лежит рука человека, который только что промахнулся и надеется, что этого не видели. Она видела. Она стояла спиной, но в тёмном окне над раковиной отражалась вся кухня вместе со столом.

Пила она дольше, чем нужно на стакан воды.

Потом села обратно и сказала, что салат засох. Он согласился, что засох. Оба говорили про него секунд двадцать — с той обстоятельностью, с какой обсуждают салат люди, которым только что не удалось совсем другое. Он разлил остатки вина.

Дальше он разбирался медленно, без партнёрши для проверки — не хотел снова превращать секс в экзамен. Заново узнавал собственное тело в одиночестве: без зрителя, без обязательного результата, просто наблюдая, что чувствует, а не доказывая себе что-то. Читал — в том числе чужие письма в блоге у какого-то сексолога, где половина симптомов совпадала слово в слово, вплоть до вранья про спину. Замечал, в какой момент в голове включается «всегда на высоте», и учился останавливать её вовремя. Разрешал себе быть посредственным. Разрешал себе не хотеть — без диагноза, просто как состояние, которое пройдёт.

Оказалось, стоило перестать держать экзамен — и он начал снова хотеть. Не по расписанию, но по-настоящему. Через год после дачи появилась та, с которой он потом прожил три года. С телом на этот раз проблем не было. Он хотел, у него получалось, и это долго казалось ему доказательством, что вопрос закрыт навсегда.

Экзамен просто переехал в другую аудиторию. Он и не заметил.

Она звонила по три раза на дню и спрашивала, где он и с кем. Он отвечал. Она замолкала на двое суток. Он спрашивал: что не так? — и слышал: ты сам знаешь. Он не знал. Он честно перебирал последнюю неделю, искал, где именно провалился, находил три возможных места, выбирал не то и снова спрашивал: что случилось? — и снова получал ту же тишину.

Человек, который годами доказывал себе, что обязан быть на высоте, теперь доказывал то же самое женщине. Только уже не в постели, а во всём остальном. И заваливал тот же самый экзамен, просто по другому предмету.

Она хлопнула дверью. Крикнула напоследок: если бы он правда любил — сам бы знал, чем она недовольна. Он только устало кивнул. Согласился. И весь январь, и половину февраля в пустой квартире исправно чувствовал себя виноватым.

А потом перестал.

В конце февраля, разбирая на балконе её забытую коробку с обувью, он понял, что вообще-то не согласен. Что спрашивать — не позор. Что человек, который хочет, чтобы его угадывали, просто перекладывает свою работу на другого — и что три года он эту чужую работу добросовестно выполнял, а к марту наконец сдал смену.

К этой сентябрьской кухне — к засохшему салату, к пустой бутылке, к огарку свечи, к женщине, которая только что рассказала ему, как считала минуты, — он подошёл с двумя выводами, добытыми дорого и по отдельности. Первый: не обязательно быть на высоте. Второй: если непонятно — надо спросить.

Был и третий вывод, который он себе не формулировал: оба первых он проверял на ком угодно, кроме неё.

Со вторым к тому же выходила заминка. Женщина, сидевшая напротив, полчаса назад попросила его как раз не спрашивать.

Он встал, обошёл стол и сел рядом — на соседний стул, вместо того чтобы остаться напротив. Взял её за руку. Просто чтобы убедиться, что она настоящая и тёплая. Дальше полагалось что-то сказать, и он сказал: что она любит, когда уверенно, что сам он любит неожиданные места и что неожиданнее этой кухни в квартире ничего нет.

— Ты сейчас пытаешься одновременно и романтично, и как будто случайно, — сказала Алина. — Не получается ни то ни другое.

— Получается ужасно, — согласился он. — Но я стараюсь.

И тут в голове у него включилось знакомое. А если нет. А если именно сегодня, именно с ней, именно после всего, что она только что рассказала, — не. Он услышал эту мысль. Отметил, что она пришла.

И не стал ей отвечать.

Алина засмеялась — не из вежливости. Ей нравилось, что он даже не пытается казаться безупречным. Он потянул её за руку — не резко, но уверенно, — и она поднялась так порывисто, что толкнула стол. Пустая бутылка соскользнула с края, покатилась по полу и остановилась у холодильника.

Оба посмотрели на бутылку, потом друг на друга.

— Оставь.

Первый поцелуй вышел мимо: он попал куда-то в скулу, она в этот момент повернула голову. Стремянка стояла ровно там, где мешала, — он отодвинул её ногой, та проехалась по плитке со скрежетом.

Ни одному из них не было до этого дела.

Дальше было не так, как она привыкла помнить секс. Она не считала минуты. Не ждала, когда закончится. Он держал её так, что вопросов не оставалось: без запинок, без того осторожного «можно?», которое она когда-то не любила в других.

У него самого вопросы были. Голова исправно предлагала посмотреть со стороны и оценить, как оно идёт. Он замечал её и возвращался в тело. Замечал и возвращался.

А потом, в середине, тело на секунду засомневалось. Ровно та пауза, которую он когда-то умел только заминать — усталостью, работой, несуществующей спиной.

Он не стал.

Просто остановился, уткнулся лбом ей в плечо и постоял так, дыша. Она не спросила, что случилось. Провела ладонью по его спине, один раз, и всё. Через полминуты они продолжили.

Один раз он всё-таки спросил. Не словами — взглядом, задержанным на миг дольше, чем позволял себе обычно. Единственная поправка к её просьбе.

Она ответила тем, что притянула его ближе. Хватило.

Было тесно. В какой-то момент она приложилась бедром о холодильник, зашипела, он тут же остановился, подхватил её и перенёс на два шага левее, к стене. Легко. Она рассмеялась снова — от того, как нелепо и не по-киношному всё это выходит. И от того, как ей на это наплевать.

Тело впервые за долгое время её не подвело. Она поймала себя на том, что думает не «скорее бы», а прямо наоборот, — и замерла, будто боясь спугнуть.

— Ты чего? — спросил он, почувствовав.

— Ничего. Не останавливайся.

Он не остановился.

Потом они сидели на полу у той самой стены — свежей, ещё непривычно прохладной под спиной, — привалившись друг к другу, и молчали так, как молчат люди, которым не нужно ничего объяснять. В этот момент у него буднично закрылся вопрос, который он держал открытым четыре года. Торжества он не почувствовал.

Он почувствовал, что затекла нога.

Через полчаса он поднялся. Убрал наконец бутылку, накинул на Алину плед, сходил закрыть форточку, вернулся, задул огарок. Она сидела на полу и смотрела, как он ходит по своей кухне босиком, обходя стремянку, — и думала, что вот это и есть самое неприличное из всего, что сегодня было.

— Пол холодный, — сказал он от двери.

— Я заметила.

— Пойдём.

Свет в коридоре они включать не стали. Кровать была разобрана с утра — он так и не собрался её застелить, и сегодня это впервые в жизни оказалось кстати.

За окном в полночь зарядил дождь — не сильный, ровный шум по подоконнику. В спальне было темно. Она лежала головой у него на груди, он гладил её волосы медленно, потому что рука сама тянулась.

Она перебирала вечер задним числом. Что ни разу не проверила себя со стороны: правильно ли реагирует, то ли издаёт, там ли лежат руки. Что не побежала в душ. Что не посчитала ни одной минуты — и заметила это только сейчас, когда считать было уже нечего.

Он в это время думал, что раза четыре за вечер ловил себя на желании поставить себе оценку. И четыре раза не поставил.

Вслух этого не сказал ни один.

— Знаешь, что я поняла про себя только сейчас? — сказала она наконец, не поднимая головы.

— Что?

— Что я развратная. — Она усмехнулась куда-то себе в плечо. — Раньше бы это меня напугало. А сейчас как-то всё равно.

Он не ответил сразу — взвешивал слово на языке, прежде чем произнести.

— Развратная — это неточно.

— А как точно?

— Оргазмичная.

Она приподняла голову, посмотрела на него.

— Такое слово вообще есть?

Словари русского языка, конечно, дружно вздрогнут. Такого слова там нет.

— Теперь да. — Тон был лёгкий, взгляд — нет. — Разврат — это про стыд.

Она долго молчала. Потом опустила голову обратно, и он почувствовал, что она улыбается. Не увидел — почувствовал, кожей. Они не торопились расходиться — не тянулись ни за телефоном, ни к выключателю.

Под утро внизу по мокрому асфальту прошёл кто-то с зонтом. Не поднял глаз. Ему не было дела до того, что в окне над ним двое наконец решились.

— Не спишь? — спросила она.

— Не сплю.

— Хорошо.