Мама накрыла стол на четверых — позвала тётю Валю, «для нейтралитета», хотя нейтралитета от тёти Вали отродясь не водилось. Дошли до торта и компота, когда мама отложила ложку.

— Мне Настя сказала, — начала она, глядя в тарелку, не на дочь. — Я думала, ослышалась.

Алина напряглась.

— Что сказала?

— Что ты после развода... — Мама подбирала слово, как подбирают перчатку не той рукой. — Развлекалась. Сразу с двумя. И что с женщиной тоже было.

За столом стало тихо — так тихо, что было слышно, как тётя Валя перестала жевать. Максим на секунду перестал жевать тоже — не от осуждения, от неожиданности. Об этом она ему не рассказывала. Алина это заметила и развернулась к нему первому, не к маме.

— Двое. Один раз. И да, один раз была женщина. Узнаёшь это одновременно с моей тётей — прости, что не за ужином при свечах, но так вышло.

Пауза, за которую всё меняется или не меняется.

— Хорошо, — сказал он. — Спасибо, что повернулась ко мне первому.

Мама фыркнула — не поверила ни ему, ни, кажется, самой сцене.

— Настя-то от кого узнала? — спросил Максим.

— От меня, — сказала Алина. — Мне казалось — это моё дело, и я имею право рассказывать об этом, кому хочу.

— Мне — тоже? — спросила мама.

— Тебе — тоже. Просто не за компотом, — Алина повернулась к матери. — Мама, это было моё дело и остаётся моим.

— А если бы что подхватила? Я тебе не для того про справки объясняла в шестнадцать лет, чтобы в тридцать три ты...

— В тридцать три я взрослая женщина, которая наконец перестала себя стыдиться. — Алина не повысила голос. — Ты растила меня бояться. Я разучилась. Это не обсуждается за компотом.

Максим молчал. На той сентябрьской кухне он так же не перебивал — и был прав: рассказывала она, дело было её.

Сейчас рассказывали за неё.

— Тамара Викторовна, — сказал он наконец, впервые за обед в полный голос. — При всём уважении. Это не забота. Вы пытаетесь её напугать. Как в шестнадцать.

Мама повернулась к нему — удивлённая больше тем, что он вообще заговорил.

— Ты мне про мою дочь будешь рассказывать?

— Не вашу дочь. Свою невесту.

Тётя Валя отставила стакан — кажется, чтобы дослушать без помех.

Мама не ответила. Пауза вышла долгой. Не заговорил никто, и тётя Валя придвинула к себе торт.

Алина встала, подошла к вешалке, сняла куртку с крючка. Не хлопнула дверью — закрыла её плотно, тем звуком, каким закрывают дверь, за которой не собираются возвращаться сегодня. В машине молчали до первого светофора.

— Спасибо, — сказала она наконец. — За «свою невесту».

— Не за что.

— Долго собирался.

— Слишком долго, — согласился он. — Прости.

Дождь снова зарядил — не тот, что был на кухне. Обычный мартовский дождь, ничего не значащий.

Она смотрела в окно. Впервые за долгое время ей не пришлось защищаться самой.

Дома она не сразу разделась — стояла у окна в куртке, слушала дождь. Максим подошёл сзади, обнял, ничего не спрашивая.

Она развернулась к нему — резко, будто злость наконец нашла, куда деться, — и поцеловала так, что он отступил на шаг. Дальше было быстро. Без пауз, без вопросов, с тем нетерпением, которое остаётся после драки, а не до неё.

Голос она не приглушала. Раньше приглушала всегда.

— Тише, соседи, — сказал он, не переставая.

— Плевать на соседей.

Когда они закончили, она смеялась, откинув голову назад. Волосы растрепались и липли ко лбу. Так смеются, когда отпустило.

— Тамара Викторовна, — повторила она, всё ещё смеясь. — Ты назвал её Тамара Викторовна. Как на приёме у нотариуса.

— А как надо было?

— Идеально было.

Мама получила куда больше, чем спрашивала, и распорядилась этим хуже некуда.

Максим ничего этого не спрашивал. Узнал случайно, при тёте Вале, — и ответил «спасибо, что повернулась первому».

А вы уверены, что умеете отличать тех, кто заслужил всю правду, от тех, кто просто громче всех её требует?

Тут бы историю и закончить. Не получится.

Слово «невеста» он произнёс за столом при тёте Вале, и дальше оно пошло без него. Тётя Валя кому-то позвонила в тот же вечер. Костя знал через два дня. Через неделю в компании спрашивали одно и то же.

Когда?

Вопрос короткий. Ответ на него — одно слово с цифрой. Мама позвонила третьей — не мириться, уточнить дату.

Алина после того обеда стала легче, чем до него. Худший разговор в её жизни уже состоялся, при свидетелях, и она его пережила.

У Максима вышло наоборот. За столом он справился с одного захода: пять секунд, одна фраза, и мать не нашла что ответить.

Свадьба одним заходом не берётся. Она берётся четырнадцатью пунктами, из которых ни один не героический.

Героическое он умел.

Список Алина завела в телефоне. Четырнадцать пунктов, решённых — ноль.

— Четверг или суббота? — спросила она.

— Посмотрим.

— Двадцать человек или сорок?

— Как ты хочешь.

— Кольца когда идём смотреть?

— Успеется.

Три вопроса. Ни одного ответа.

Мужское «посмотрим» — не отказ и не согласие. Это отсрочка, оформленная как участие.

«Как ты хочешь» — выглядит щедростью. Работает как перевод стрелок: выбрала ты, отвечать тоже тебе.

«Успеется» — не тактика, как остальные три. Он не тянет время — он правда считает, что его много.

«Я не против» — не «за». «Не против» можно сказать, ничего не выбирая. «За» — нельзя.

«Давай не сейчас» — назначает время, которого нет в календаре.

Ну и что. Не спорит, не командует, дал полную свободу — другие бы позавидовали.

Позавидовали бы зря. Это не свобода. Это работа, переданная без предупреждения.

Ресторан она выбрала сама. Он сказал: отлично. Дату сама. Отлично. К третьему «отлично» она перестала спрашивать заранее. Просто сообщала, что решено.

Вечером она положила телефон экраном вниз.

— Давай иначе. Я не спрашиваю, чего ты хочешь. Я даю два варианта, ты называешь один.

— Давай.

— Четверг или суббота?

Он взял вилку со стола. Покрутил. Положил обратно.

В субботу придут все сорок — свободный день, отгул никому не нужен. В четверг придёт тот, кто отпросится с работы. Может, половина.

Свадьба и так была экзаменом без права на пересдачу — с этим он ничего поделать не мог. Мог только уменьшить зал. Меньше зал — меньше с него спросят.

— Четверг.

— Один из четырнадцати, — сказала Алина. — И вот что. Мне не надо, чтобы ты угадывал. Мне надо, чтобы ты выбрал.

Три года он ходил за женщиной, которая требовала, чтобы её угадывали, и считал это чужой работой, свалённой на него.

Свою он свалил на Алину за две недели.

Через две недели позвонила тётя Валя — поздравить.

— С чем?

— Так с рестораном же.

Алина приехала домой и села напротив Максима.

— Мама ходила в ЗАГС. Про четверг слушать не стала — сказала, четверг для развода, не для свадьбы. Нашла субботу. Одну на всю весну.

— И?

— И ресторан на сорок человек под неё она держит со вчера. Задаток внесла свой.

Он сказал, что задаток возвращается одним звонком.

— Возвращается, — согласилась Алина. — Я не про деньги.

Он ждал продолжения. Продолжение было короткое.

— Ты две недели говорил «посмотрим».

Она посмотрела.

Максим взял телефон. Разговор занял меньше минуты, и слышно было только половину.

— Тамара Викторовна. Заберите задаток.

— Нет.

— Потому что свадьба наша.

Он положил трубку экраном вниз и открыл Госуслуги сам. Впервые за две недели — сам.

Суббот действительно не было. Была весенняя, та самая. Дальше шло то, что осталось.

— Вторник, девять сорок, — сказал он. — Через две недели.

— Уверен?

— Нет.

Сорок человек, которые придут смотреть, как он это делает, во вторник в девять сорок не придут. Четверг хотя бы был вечером — можно успеть после работы. Сюда до работы не успеть никому. Придут двое-трое.

Заявление подают двое. Ей пришло своё окно, она нажала следом — никто не спросил, уверена ли она, и спрашивать было не о чем.

Телефон со списком в тот вечер она больше не открывала.

Вечером он вышел и вернулся с коробочкой. Кольцо село плотнее, чем нужно.

— Не то, — сказала Алина.

— Знаю.

— Оставляю.

Скажете: взял бы ту весеннюю субботу, мать бы утихла, все довольны. Скажете справедливо.

Только эту субботу выбрала мама. Свадьба на ней вышла бы мамина, не их.

Вторник, девять сорок — не подарок. Зато первый выбор за две недели, который сделал он сам, а не переложил.